Н. Г. Коптелова

Бартеневский след в творчестве А. И. Готовцевой

Исследование выполнено в Костромском государственном университете за счет гранта Российского научного фонда № 24-28-00058 «Поэтическое наследие А. И. Готовцевой: подготовка к научному изданию», https://rscf.ru/project/24-28-00058/

Костромичка А. И. Готовцева первой среди современниц А. С. Пушкина выступила как профессиональный поэт на страницах периодических изданий. Её публикации 1826 – 1829 годов предварили появление в печати стихотворений Е. Ростопчиной, Е. Тимашевой, К. Павловой. Исследование творчества этой поэтессы было начато и проводилось долгое время исключительно в аспекте регионального литературоведения [Бочков 2002б], [Лебедев].

До настоящего момента историки литературы рассматривали имя Готовцевой в основном в связи с её поэтическим посланием А. С. Пушкину, опубликованным в альманахе «Северные цветы» в последних числах декабря 1828 года, а также обращёнными к ней произведениями А. С. Пушкина, П. А. Вяземского, Н. М. Языкова [Вацуро], [Чупринова: 47–57]. Но собственное творческое наследие провинциальной поэтессы как целостный феномен практически не изучено. По имеющимся сведениям, оно сосредоточено в фондах РГАЛИ и ИРЛИ. Несколько стихотворений Готовцевой было воспроизведено в современных изданиях по текстам журнальных публикаций первой половины XIX века. Единственная публикация основного корпуса её стихотворений [Готовцева 2005] не является научным изданием. Большая часть напечатанных стихотворений Готовцевой ещё не была текстологически выверена, прокомментирована и не становилась предметом серьёзного литературоведческого анализа.

Между тем личность и творчество Готовцевой заслуживают пристального внимания. Ведь неслучайно именно в письме к костромской поэтессе П. А. Вяземский формулирует ряд программных эстетических положений, характеризующих направление развития русской поэзии в конце 20-х начале 30-х годов XIX века [Вяземский 1830]. Лирический диалог Готовцевой и Пушкина, предварённый «Стансами» Вяземского, ей посвящёнными, был опубликован А. А. Дельвигом в альманахе «Северные цветы на 1829 год» [Северные цветы: 178–182]. Он не только ознаменовал публичное явление женщины-поэта в пушкинском кругу и символически обозначил рождение женской поэзии Золотого века. Это было подтверждением выхода литературного процесса в России на новый уровень, характеризующийся возникновением культурных центров в провинциальных городах, появлением в среде периферийной читающей публики авторов, достаточно самостоятельных, владеющих современным литературным языком, свободно ориентирующихся в общеевропейском эстетическом движении и при этом способных существовать в региональном культурном поле.

Творческая биография Готовцевой сигнализирует о переходе от эпохи, когда провинция была исключительно потребителем культурных новаций к периоду, когда она превращается в источник творческих идей, когда региональные культурные центры начинают питать столицы. Актуальность изучения творчества Готовцевой и возможного пересмотра её литературной репутации связана с очевидным стремлением современного литературоведения к выстраиванию более объёмной картины развития отечественной словесности с учетом всего разнообразия локальных, периферийных явлений. В связи с этим необходимо подготовить к изданию научно выверенные тексты стихотворений Готовцевой, определить, какие из них являются оригинальными стихотворениями, какие переводами, подражаниями, выявить генетические и типологические связи лирики Готовцевой с европейской и русской литературой.

Целый ряд стихотворений Готовцевой содержит реминисценции и аллюзии, отражающие взгляд образованного провинциального дворянства на события литературной жизни. Истолкование этих стихотворений позволит уточнить представления о влиянии литературной полемики, журнальных споров на формирование региональных феноменов общероссийского литературного процесса. Объективная оценка наследия Готовцевой поможет полнее осмыслить роль литераторов пушкинского круга в распространении эстетических идей и в то же время оценить фактор «обратной связи» с широким кругом читателей для становления, творческой и духовной эволюции Пушкина и его ближайшего окружения. Об этом справедливо пишет А. Н. Романова в статье, намечающей некоторые методологические подходы к изучению творческого феномена Готовцевой [Романова].

При рассмотрении проблемы генезиса поэзии Готовцевой нельзя обойти тот факт, что главный импульс для творчества был дан её наставником и покровителем Ю. Н. Бартеневым. Он был близким знакомым семьи Готовцевых, директором училищ Костромской губернии и Костромской гимназии. По сути дела, именно Бартенев стал крёстным отцом Готовцевой в литературе, вдохновителем многих её творческих порывов. Благодаря ему состоялась большая часть публикаций поэтессы, которая была очень скромным человеком и не стремилась к обнародованию своих творческих опытов. По словам Бочкова, даже те стихи, которыми Готовцева сама была довольна, она отдавала в печать «под сильным давлением Бартенева» [Бочков 2002б: 144]. Именно он познакомил Готовцеву с Вяземским, который по просьбе Бартенева охотно взял на себя роль её литературного учителя и сразу же весьма доброжелательно стал опекать молодую поэтессу. Об этом факте с благодарностью пишет сама Готовцева. В письме к Вяземскому она с восторгом вспоминает «немногие часы», проведённые вместе с ним в доме «у почтеннейшего Юрия Никитича» [Вацуро: 109]. Наконец, как раз Бартенев передал Вяземскому стихотворение Готовцевой, адресованное Пушкину, для публикации в альманахе «Северные цветы на 1829 год». Поэтому, прежде всего, необходимо выяснить, какой след влияние Бартенева оставило в творчестве Готовцевой; установить, в какой форме выразилось это влияние и в какой мере оно определило особенности аксиологии и поэтики Готовцевой. Наконец, стоит понять, существовало ли стремление поэтессы преодолеть зависимость от своего литературного наставника и почему. В предложенной статье и будут представлены предварительные размышления, позволяющие подойти к решению данных вопросов.

В связи с обозначенными выше исследовательскими задачами возникает потребность всестороннего изучения и понимания личности и духовных исканий самого Бартенева. Некоторые факты его жизненного пути приведены в работе Бочкова [Бочков 2002а]. Ключевые вехи и разнонаправленные векторы духовных ориентаций Бартенева очерчены также в одном из разделов монографии Ю. Е. Кондакова [Кондаков 2012]. И по сей день весьма ценным источником для изучения богатейшей биографии и творческой деятельности Бартенева остаются материалы, опубликованные в третьей книге «Русского архива» за 1887 год. Они включают в себя отрывки из его дневников и фрагменты переписки с некоторыми выдающимися современниками (в частности, с Николаем I, А. Х. Бенкендорфом, А. Н. Голицыным, игуменом Филаретом, Ф. А. Голубинским, П. П. Свиньиным и другими) [Юрий Никитич Бартенев]

Однако загадочная, многосоставная и противоречивая личность Бартенева ещё не раскрыта до конца, поскольку его жизненный путь не реконструирован во всей полноте. «Обросший» разветвлёнными контактами и связями со многими яркими и выдающимися людьми своей эпохи, Бартенев проявил себя в самых различных сферах деятельности: педагогической, интеллектуальной, духовной и творческой. Он был участником Бородинского сражения, активно действующим масоном [Серков: 88], увлекался идеями розенкрейцеров [Кондаков 2011]. Бартенев состоял в масонской ложе «Умирающий сфинкс», был тесно связан с лидером русского масонства А. Ф. Лабзиным и женился на его воспитаннице. Он был преданным сподвижником Лабзина, помогал ему издавать журнал «Сионский вестник». Как отмечает Л. И. Сизинцева, Бартенев посещал и костромской кружок масонов, возглавляемый служащим Костромского приказа общественного призрения П. Н. Колюпановым и объединивший таких известных представителей Костромской губернии, как судиславский купец Н. А. Папулин; архитектор П. И. Фурсов; ректор семинарии, архимандрит Афанасий [Сизинцева: 74].

Кроме того, Бартенев был членом «Библейского общества» и входил в ближайшее окружение князя А. Н. Голицына, бывшего при Александре I обер-прокурором Св. Синода и министром Духовных дел и народного просвещения и вызывавшего откровенную неприязнь у Пушкина и Вяземского. В своих беспощадных эпиграммах оба поэта язвительно писали о Голицыне, усилившем давление цензуры и способствующем росту в России нездоровых мистических настроений, уводящих в сторону от коренной духовной почвы, православия (Пушкин высмеивал Голицына в стихотворениях «Вот Хвостовой покровитель...» (1824) и «Второе послание цензору» (1824), Вяземский – в своей «басне» «Цензор» (1822 – 1824)). Однако негативное отношение Вяземского и Пушкина к Голицыну, судя по всему, никак не распространялось на Бартенева¹, хотя тот, как известно, даже вёл подробные записи «рассказов» своего высокого покровителя и активно стремился их опубликовать [Попов].

Примечательно, что в письме к Пушкину из Остафьева от 18 сентября 1828 года, в котором Вяземский отправляет Пушкину стихотворное «послание от одной костромитянки» и свои «Стансы», адресованные Готовцевой, он даёт следующую ироничную и одновременно меткую характеристику Бартенева, выражая к нему нескрываемую симпатию: «А приписка Бартенева, умного, образованного и великого чудака, настоящего квакера» [Пушкин А. С. 1941: 27].

Конечно, расположение Вяземского к Бартеневу, а затем и к его питомице Готовцевой укрепляется и благодаря тому, что друг Пушкина считает их своими земляками (как известно, Вяземский владел имением в Костромской губернии – селом Красным-на-Волге). Так, 31 августа 1830 года Вяземский вписывает в альбом Бартеневу стихотворение «Хотите ль Вы в душе проведать думы…» с пометой: «Любезному костромичу Юрию Никитичу Бартеневу от земляка» [Модзалевский 1910: 214]. А своё письмо от 29 марта 1832 года, обращённое к Бартеневу, Вяземский начинает словами: «Нет нам, батюшка Юрий Никитич, костромичам счастья» [Письма князя П. А. Вяземского: 283]. Высокая оценка нравственных качеств Бартенева выражается в просьбе, с которой к нему в том же самом письме доверительно обращается Вяземский: «Слепец и несчастный Козлов издаёт свои полные сочинения. Он живёт и кормит семейство рифмами своими. Понаберите в Костроме несколько подписчиков, вот и подписной лист. Много просить мне Вас нечего: у Вас душа добрая и поэтическая. Я уверен в Вашем содействии» [Письма князя П. А. Вяземского: 283]. В конце этого письма Вяземский, на правах конфидента «поэтической Готовцевой», просит Бартенева передать ей «сердечное почтение» и называет поэтессу «товарищем» своего адресата [Письма князя П. А. Вяземского: 283].

Впоследствии в письме к Бартеневу от 23 февраля 1833 года Вяземский юмористически конкретизирует мысль о многогранности личности своего костромского знакомого, о широте его кругозора, высказанную в письме к Пушкину от 18 сентября 1828 года. При этом, акцентируя уникальность Бартенева, сочетавшего в себе несовместимые черты и склонного к крайностям в своих духовных исканиях, Вяземский отчасти мифологизирует его психологический портрет: «Так ли, Ваше высокоблагородие, так ли почтеннейший Квакер-Беверлей, мистик, философ, классик, романтик и хиромантик, естествоиспытатель, первый чудодей по Костромской губернии и едва ли не третий, или много что четвёртый по всей империи, и разве десятый по целому Божьему миру?» [Письма князя П. А. Вяземского: 285]. В перечне характеристик Бартенева, приведённых Вяземским, особенно парадоксально выглядит оксюморон «Квакер-Беверлей», перекликающийся с определением «настоящий квакер», которое, говоря о Бартеневе, Вяземский использовал уже в цитированном выше письме к Пушкину от 18 сентября 1828 года [Пушкин А. С. 1941: 27].

«Квакером» Вяземский также называет Бартенева и в письме к своей жене от 5 марта 1832 года [Вяземский 1951: 304]. Затем уже в письме к жене от 3 июня 1832 Вяземский вновь тепло вспоминает «костромского квакера», искренне заботится о его судьбе, рассказывает о своих хлопотах по поиску для него нового места службы в столице: «Скажи Бартеневу-квакеру, что я, встретившись с Языковым, директором департамента по министерству просвещения, спрашивал его, отчего Бартенев ещё не назначен директором гимназии. Он отвечал мне, что пока гимназии ещё нет, дом не куплен, а потому и директор не назначается; других же препятствий по словам его нет. Между тем мне сказывали, что и к. Сергей Михайлович говорил министру о Бартеневе. А Бартеневу буду отвечать, когда узнаю, что обстоятельнее и вернее. Мне сказывали, что он не получил Адольфа. Вели спросить у Салаева, разве не посылал он несколько экземпляров в Кострому. Прошу передать всё это Костромскому квакеру² вместе с моим нижайшим почтением» (в цитате сохранена орфография и пунктуация автора письма. – Н. К.) [Вяземский 1951: 379].

Исследуя религиозные тенденции, сформировавшиеся в эпоху правления Александра I, А. Н. Пыпин доказывает, что Голицын увлекался идеями английских квакеров³ и даже молился «квакерской молитвой, ожидая сошествия святого Духа» [Пыпин: 131]. Это подтверждает и Ю. Е. Кондаков. В своей монографии он выстраивает весьма пёструю картину религиозно-мистических исканий Голицына, поддерживавшего, в том числе и квакеров, и влиявшего на государственную политику как Александра I, так и Николая I [Кондаков 2023]. Несомненно, в круг этих религиозно-мистических исканий был вовлечён и неизменно близкий Голицыну Бартенев. По свидетельству Пыпина, он, в частности, посещал тайное мистическое общество, созданное Е. Ф. Татариновой и впоследствии запрещённое [Пыпин: 139–140]. Членов этого общества, как указывает Кондаков, как раз и называли «русскими квакерами» [Кондаков 2012: 737–738].

Вторая часть оксюморона из письма Вяземского к Бартеневу – «Беверлей» – отсылает к образу главного героя одноимённой пьесы французского драматурга Бернара-Жозефа Сорена, переведённой актёром И. Дмитриевским в 1773 году и поставленной в России. В контексте письма Вяземского, как и в эпиграмме Пушкина на писателя И. Е. Великопольского «Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций…» (1829) [Пушкин А. С. 1977–1979. 3: 108], образ Беверлея, спроецированный на личность Бартенева, интерпретируется в едином смысловом ключе. И у Вяземского, и у Пушкина в нём репрезентируется архетип карточного игрока [Путеводитель: 54].

Как бы то ни было, можно с уверенностью сказать, что Бартенев был одним из образованнейших людей своей эпохи. Он не раз бывал в доме Вяземского, где встречался с Пушкиным. Исследователи установили, что контакты Бартенева с Пушкиным в доме Вяземского произошли 21 августа 1830 года, 30 августа 1830 года, 31 августа 1830 года и 20 июня 1836 года [Черейский]. Страстно влюблённый в отечественную словесность, и особенно в творчество Пушкина, Бартенев смог собрать свой легендарный уникальный альбом с автографами многих писателей-современников, впоследствии подаренный им великому князю Константину Константиновичу Романову. Как указывает Б. Л. Модзалевский, в альбом Бартенева 30 августа 1830 года Пушкин впервые записал свой сонет «Мадонна» [Модзалевский 1911: 22]. Через день, 1 сентября, поэт выехал в Нижегородскую деревню. В связи с этим Модзалевский подчёркивает следующий факт: «Несмотря на дорожные сборы и неразрывную с ними суету, он успел, однако, зайти накануне отъезда, к Юрию Никитичу Бартеневу и вручить ему его альбом со своею записью» [Модзалевский 1911: 22–23]. В статье Модзалевского есть информация и о том, что «Бартенев, в свою очередь, подарил Пушкину на память небольшую книжечку: „Pensées de Jean-Paul, extraites de tous ses Ouvrages; Par le traducteur des Suédois à Prague“, изданную в Париже в 1829 году⁴, причем на шмутц-титуле книжки собственноручно записал: „Знаменитому Пушкину, и Пушкину любимому на память от Бартенева. 1830 года 31-го августа. Москва“» » [Модзалевский 1911: 23]. Примечательно, что Модзалевский, вполне солидаризируется с мнением П. И. Бартенева, впервые опубликовавшего пушкинское стихотворение «Мадонна» по автографу из альбома Бартенева в «Русском архиве» в 1863 году. Он пишет: «Как выбор стихотворения, записанного Пушкиным, так и выбор книжки, подаренной поэту Бартеневым, вполне соответствуют духовному облику последнего, так как он, действительно, был, как выразился о нём П. И. Бартенев, „с любовью предан религиозному созерцанию“ <…>» [Модзалевский 1911: 23]. По сути же, Модзалевский указывает на то, что возникшую ситуацию следует воспринимать как обмен Пушкина и Бартенева литературными текстами-посланиями, имеющими религиозный код, как их потаённый диалог о сакральном. Записывая в альбом Бартеневу свою «Мадонну», Пушкин, словно стремился акцентировать религиозную грань своего миропонимания, дистанцируясь от «Гаврилиады». А Бартенев намеренно подарил ему афоризмы немецкого писателя Жана Поля, попадающие в «болевые точки» сознания великого поэта. Современные пушкинисты выявили, что высказывания Жана Поля стали предметом творческой рефлексии Пушкина. Они преломились в ряде его произведений, имеющих разную жанровую природу: в повести «Барышня-крестьянка» (1830), в незавершённой статье «О ничтожестве литературы русской» (1833), а также в заметке «Последний из свойственников Иоанны д’Арк» (1836 – 1837), ставшей последним творением великого русского поэта [Коренева: 142].

Помимо автографа пушкинского стихотворения «Мадонна», в альбоме Бартенева сконцентрировалось огромное количество бесценных записей, ставших важными источниками для изучения русской литературы ХIХ века [Модзалевский 1910]. Своё место в нём занимают и стихотворения А. И. Готовцевой, а также её племянницы Ю. В. Жадовской [Модзалевский 1910: 213–214].

Но какой же след общение с Бартеневым оставило в творчестве Готовцевой? Ответ на этот вопрос следует искать, прежде всего, в двух стихотворных посланиях, посвящённых Бартеневу и написанных поэтессой в разное время. Симптоматично, что созданный в них образ костромского педагога предстаёт совершенно иным, нежели в письмах Вяземского. В обоих произведениях его облик лишён каких-либо сниженных и противоречивых черт, но явно возвышен и романтизирован. Так, в первом стихотворном послании юной поэтессы «К Ю. Н. Бартеневу» (1828), опубликованном в «Северных цветах на 1829 год» одновременно с посланием А. С. Пушкину, создаётся идеализированный образ наставника, мудрого и деликатного. В этом произведении Бартенев предстаёт настоящим властителем дум, умеющим деликатно побудить ученицу к поэтическому творчеству. Примечательно, что в данном послании истоки и смысл своего лирического самовыражения Готовцева связывает исключительно с влиянием личности Бартенева, называя главной наградой его «благосклонный взор»:

Юная поэтесса воспринимает Бартенева как духовного наставника, способного «пересотворять» внутренний мир его слушателей. Его уроки-беседы она характеризует как моменты чудесного преображения собственной души, которая после общения с учителем становится способной на земле чувствовать присутствие вечного:

Готовцева искренне восхищается педагогическим мастерством и артистизмом Бартенева, сумевшего не просто приобщить её к миру истории и литературы, но словно магически оживить его. Восторг поэтессы связан главным образом с тем, что этот условный, «отражённый» мир, воплощённый в творениях Карамзина и Гомера, благодаря рассказам учителя, стал казаться ей второй реальностью:

В контексте обширного послания Готовцевой к Бартеневу концептуально значимо восьмистишие, где поэтесса очерчивает собственную поэтологию, явно усвоив «уроки» своего наставника и приняв предложенную ей систему ценностей. Философская концепция творчества, намеченная Готовцевой, антиномична. Очевидно, она соотносится с религиозно-нравственными представлениями поэтессы, восходящими к христианской традиции. Готовцева противопоставляет поэтов, чьё творчество имеет божественную природу, тем авторам, которых она называет «падшими ангелами», подчинившими свои произведения демоническим порывам. Эти писатели, по её мнению, утратили духовную высоту и предали свой «гений», то есть свой творческий дар, данный Богом:

Их недолговечная слава сравнивается Готовцевой с мгновенно пролетевшей «грозной кометой», приносящей в мир разрушительную энергию: «Их слава, промелькнув, как грозная комета, / Затмила блеск звезды – и умерла для света!..» [Северные цветы: 30]. В этом сравнении содержится отголосок древних мифологических представлений, согласно которым комета обычно предвещает грядущие бедствия и катастрофы [Трессидер: 158]. Однако в интерпретации Готовцевой семантика образа «грозной кометы» включает и отчётливую апокалиптическую коннотацию (Откр. 8: 10–11).

Показательно, что эту аксиологическую шкалу, явно воспринятую от Бартенева, Готовцева проецирует и на своё послание к А. С. Пушкину («А. С. П.»), напечатанное в том же номере «Северных цветов» и диалогически перекликающееся с рассматриваемым стихотворением. Своеобразной скрепой, определяющей смысловую связь этих произведений, становятся почти буквально совпадающие строки. В послании к Ю. Н. Бартеневу читаем: «Поэты русские, о слава наших дней!» [Северные цветы: 30]. А вот начало стихотворения, адресованного Пушкину: «О Пушкин, слава наших дней <…>» [Северные цветы: 180]. Однако, ориентируясь на аксиологические критерии, обозначенные в послании к Бартеневу, в творчестве первого поэта России Готовцева также видит если и не антагонизм, то, во всяком случае, внутренний конфликт. Пушкин в её характеристике, с одной стороны, предстаёт «поэтом, любимым небесами» [Северные цветы: 180]. А, с другой стороны, поэтесса мягко намекает на слабости и нравственные огрехи, проявившиеся в творческом поведении «гения»: «Но где же совершенство? / В луне и солнце пятна есть!» <…>» [Северные цветы: 181].

Как известно, «недосказанный упрёк» Готовцевой [Северные цветы: 182] уязвил и заинтриговал Пушкина. По мнению исследователей, он был вызван к жизни желанием поэтессы оспорить нелицеприятные суждения о женщинах, содержащиеся в пушкинских «Отрывках из писем, мыслях и замечаниях», опубликованных в «Северных цветах на 1828 год» [Вацуро: 108], [Романова: 68–69]. При этом в любом случае в полемическом диалоге с Пушкиным Готовцева отстаивала не только достоинство женского пола как такового, но и своё право быть творцом, поэтом. Хотя, вполне вероятно, что в подтексте мягкого женского намёка Готовцевой, подразумевалась и пушкинская «Гаврилиада». О ней поэтесса могла слышать от Бартенева⁵, получившего информацию от близкого ему князя Голицына⁶.

Однако принципиально то, что, сохраняя в послании к Пушкину систему аксиологических координат, обозначенную в стихотворении, адресованном Бартеневу, Готовцева выражала свою творческую позицию по-женски деликатно и дипломатично. Она свела на нет пафос инвективы, которым были пронизаны строки о поэтах, названных ею «падшими ангелами», и в послании к Пушкину заменила их интонацией великодушной кротости, подчёркивая христианскую по своей природе способность женской души бесконечно любить и прощать:

Важно то, что в завершающих строках послания к Пушкину, как и в последней строфе первого послания к Бартеневу, Готовцева не просто транслирует женский взгляд на мир, человеческие отношения и поэтическое творчество, но объективно утверждает его как средоточие высших духовных ценностей. Даже написание стихов она воспринимает как момент благодарного женского самоотречения, как отказ от эгоцентризма художника: сам порыв поэтического вдохновения она посвящает «в дар» своему наставнику:

В своей лирической исповеди Готовцева описывает глубоко интимный момент творчества, характеризуя столь желанное для любого поэта психологическое состояние – таинственный приход вдохновения. По признанию поэтессы, для неё истоки поэтического вдохновения связаны главным образом с эмоциональным переживанием движения времён года, с постижением изменчивого мира природы:

Готовцева говорит и о стихийном, непредсказуемом характере вдохновения, способного покинуть творца или уйти в потаённые уголки его подсознания: «Но своевольный гость, являясь, исчезал, / Он в глубине души прибежища искал <…>» [Северные цветы: 31]. Но разбудить вдохновение ученицы может только поддержка доброжелательного наставника: «И там, взлелеянный отрадой вспоминанья, / Надеется и ждёт – улыбки и вниманья» [Северные цветы: 31]. В конечном счёте, в этом стихотворении звучит настоящий гимн наставничеству в литературе. Путь в поэзию, по мысли Готовцевой, немыслим без руководства мудрого учителя, каким и предстаёт в её сознании Бартенев. Именно тесное общение с ним характеризуется поэтессой как высшая духовная ценность, к которой она стремится. Показательно, что тема ученичества в литературе, прозвучавшая в послании к Бартеневу и едва ли не впервые заявленная Готовцевой в женской лирике первой половины ХIХ века, впоследствии будет наследована поэтессами Серебряного века, знаменовавшими высшие достижения женского художественного творчества: М. И. Цветаева создаст поэму «Чародей» (1914), циклы «Вячеславу Иванову» (1910) и «Ученик» (1921), А. А. Ахматова напишет стихотворение «Учитель» (1945). Эта тема станет также константой всей русской поэзии и войдёт в фонд художественной преемственности отечественной словесности в целом.

Второе послание Готовцевой к Бартеневу было написано в 1850 году, то есть через двадцать два года после создания рассмотренного выше стихотворения. Как отмечают костромские краеведы В. Н. Бочков [Бочков  2002б: 152] и Е. В. Сапрыгина [Сапрыгина: 13], Готовцева специально ездила в Москву, чтобы встретиться со своим давним другом и наставником. В его знаменитый альбом поэтесса и записала своё последнее датированное стихотворение «Вечер на 17 сентября 1850 года (Посвящается Ю. Н. Бартеневу»). В качестве эпиграфа ему была предпослана фраза на французском языке: «Je suis poёte lorsque j’admire» [Готовцева 2005: 54]. Это – усечённая цитата реплики главной героини из романа французской писательницы Жермены де Сталь «Коринна, или Италия», впервые опубликованного в 1807 году⁷. Романтический по природе, образ Коринны занял значимое место в русском литературном сознании. Как отмечает М. Н. Черневич, он стал для многих читателей романа французской писательницы символом самостоятельно мыслящей, художественно одарённой женщины, стремящейся не только к возвышенным идеалам, но и к личностной самореализации [Черневич: 404]. Известно, что мимо образа Коринны не прошёл и Пушкин, активно интересовавшийся творчеством Жермены де Сталь [Томашевский, Вольперт: 318].

Таким образом, осваивая образ героини из романа мадам де Сталь, Готовцева находилась в русле общих тенденций развития русской литературы первой половины ХIХ века. Выбирая ко второму посланию Бартеневу в качестве эпиграфа реплику Коринны, она отчасти отождествляла с нею себя. Готовцева, по сути, вживалась в образ героини, которая не могла существовать без того, чтобы выражать свои мысли и чувства в музыке и в поэзии. В результате через эту ассоциативную параллель русская поэтесса обозначала ключевые для себя ценностные ориентации. В то же время соотнесение личностного «я» Готовцевой с образом Коринны⁸ свидетельствовало об определённом усложнении и трансформации её поэтической системы: оно сигнализировало о движении к принципу «лирической маски», который окончательно утвердится в творчестве авторов Серебряного века.

Вместе с тем выбором данного эпиграфа Готовцева мягко, исключительно с помощью тонкого намёка, как это было ей свойственно и ранее в поэтическом диалоге с Пушкиным, акцентировала и частичную полярность своей философской позиции размышлениям о природе и смысле поэтического творчества, представленным в монологе Коринны. В произведении мадам де Сталь высказывание из монолога героини выглядит следующим образом: «Je suis poёte lorsque j’admire, lorsque je mе́prise, lorsque je bais, non par des sentimens personnels, non pour ma propre cause, mais pour la dignitе́ de l’espèce humaine et la gloire du monde» [Staël-Holstein: 95]. Дословно этот фрагмент можно перевести так: «Я поэт, когда я восхищаюсь, когда я презираю, когда я ненавижу, не из моих личных чувств, не по моим личным причинам, но для достоинства человечества и славы мира». А вот один из первых русских литературных переводов этого отрывка из монолога Коринны (без указания имени переводчика): «Я бываю тогда только Поэтом, когда удивляюсь, презираю и ненавижу, не по личным чувствованиям, не за собственное своё дело, но за превосходство человеческого рода и славу мира» [Сталь: 114–115]. Как видим, в своём эпиграфе к посланию Бартеневу Готовцева решительно отсекла из монолога Коринны глаголы «презираю» и «ненавижу». И произошло это не только потому, что упомянутые слова никак не могли соотноситься для неё с личностью адресата, но и потому, что её творческая индивидуальность, во многом воспитанная и направляемая тем же Бартеневым, абсолютно исключала выражение в поэзии психологических состояний, соотносимых с подобными лексемами.

Как и в первом послании Готовцевой к Бартеневу, в стихотворении 1850 года так же органически соединяются установки на исповедальность и интимность. Поэтесса признаёт, что с течением лет влияние Бартенева на её душу ничуть не ослабело. Она по-прежнему восторгается даром красноречия своего учителя. Его слово, возвращая радостные мечты молодости, по-прежнему завораживает и вдохновляет автора послания:

Ещё в «Стансах», адресованных Готовцевой и опубликованных в «Северных цветах» в 1828 году, Вяземский не просто восхищался её женским очарованием, но проницательно характеризовал природу её поэтического таланта, реализующегося как отклик на чьё-то вдохновение, как ответ и рефлексия на творческий феномен другого. Он писал: «Вы захотели примирить / Существенность с воображеньем; / За вдохновенье вдохновеньем, / За песни песнями платить» [Северные цветы: 179].

Готовцева высоко оценивает и способность Бартенева интуитивно проникать, вживаться в мир переживаний другого человека:

Однако при сопоставлении двух стихотворных посланий Готовцевой к Бартеневу становится очевидным и их принципиальное смысловое различие. Если в стихотворении, написанном в 1828 году, все образы и мотивы подчинены доминирующей теме поэтического творчества и вдохновения, то во втором послании эта тема во многом уведена в подтекст и открыто звучит только в эпиграфе к произведению. В стихотворении 1850 года явно усиливается степень лирического обобщения. Трансформируется в нём и сам образ наставника: из учителя, приобщающего свою ученицу к миру литературы и вдохновляющего её на поэтическое творчество, он превращается в религиозного проповедника, проводника в сферу высоких мистических идеалов, позволяющего его слушательнице почувствовать близость Бога:

Пока трудно сказать, насколько Готовцева была осведомлена об особенностях и нюансах религиозно-мистических исканий Бартенева, но рассматриваемое стихотворение свидетельствует о её полном доверии к тем духовным ценностям, которые открываются для неё благодаря наставнику. Послание Готовцевой к Бартеневу 1850 года завершается мотивом искренней, личностно окрашенной молитвы:

Образ «хоров ангелов», вынесенный Готовцевой в финал стихотворения, очевидно, прежде всего, коррелирует с парадигмой западноевропейской культуры. Хотя в мировом искусстве этот широко используемый символ реализуется в разных смысловых контекстах. Он встречается, например, в известной в пушкинское время балладе английского поэта-романтика, представителя «озёрной школы» С. Т. Кольриджа «Сказание о старом мореходе» («The Rime of the Ancient Mariner») (части 5 и 6) (1798), где вписан в мистико-фантастический сюжет. В свою очередь, в трагедии И. В. Гёте «Фауст», (1808, 1832) имевшей колоссальное воздействие на русскую литературу первой половины ХIХ века, «хор ангелов» в первой сцене первой части символизирует борьбу божественных сил за душу главного героя произведения. Но полагаем, что возможен и иной, интермедиальный, путь проникновения образа «хоров ангелов» в стихотворение Готовцевой. Как и в стихотворении Вяземского «Пред хором ангелов Сесилия святая…» (1810 – 1823), аутентичный текст которого доказательно смогла установить К. А. Кумпан, названный символ в послании Готовцевой к Бартеневу может иметь экфрастическую природу. Иными словами, он может восходить «к знаменитой алтарной экспозиции Рафаэля “Святая Сесилия”, хранящейся в Болонской пинакотеке» и часто репродуцированной в начале XIX века «в виде гравюр и литографий» [Кумпан: 244].

Итак, несмотря на эволюцию представлений о личности Бартенева, наблюдаемую в рамках рассмотренных стихотворных посланий Готовцевой, образ лирического адресата сохраняет устойчивые черты. В обоих произведениях Бартенев характеризуется как наставник, утверждающий для своей «ученицы» ключевые ценностные приоритеты: это – художественное творчество, мечты, вдохновение и вера в Бога. Неслучайно в том и другом посланиях возникает образ рая, как метафора высшей духовной гармонии, постигаемой поэтессой благодаря учителю: «Учил и на земле вкушать блаженство рая!» [Северные цветы: 30]; «Чтобы в сладких песнях рая / Мне твой голос прозвучал» [Готовцева 2005: 54].

Бартеневский след в поэзии Готовцевой репрезентируется и в латентной, опосредованной форме. Примером такой репрезентации могут быть стихотворения Готовцевой, отсылающие к творчеству А. П. Хвостовой (урождённой Херасковой), личности яркой и весьма противоречивой. Эти произведения в наследии костромской поэтессы могли появиться только с подачи Бартенева. Как и Бартенев, Хвостова входила в ближайшее окружение князя Голицына («Он Хвостовой покровитель» – так Пушкин начал свою известную эпиграмму на князя Голицына) и Лабзина [Костин 2010: 338–339], [Костин 2011]. Она также тесно общалась с баронессой В.-Ю. Крюденер, состояла в созданном ею тайном мистическом «обществе мечтательниц»⁹ [Пыпин: 385–386]. Отклонившись от православного миропонимания, Хвостова сосредоточилась на идее выстраивания «внутренней церкви». Она создавала и пропагандировала свою, индивидуально-авторскую, далёкую от канонических представлений, ангеологию. Картина мира, отразившаяся в её сочинениях, как указывает Кондаков, отчасти напоминала воззрения Я. Бёме [Кондаков 2012: 728]. Как сподвижница Крюденер, Хвостова была выслана из Петербурга в 1823 году. Но она всегда оставалась одним из духовно близких Бартеневу людей [Юрий Никитич Бартенев: 402, 619]. Бартенев навещал Хвостову в Киеве, куда опальная писательница уехала из Петербурга. В течение всей жизни он вёл с ней активную переписку, всегда интересовался её религиозно-мистическими исканиями и поддерживал их. В альбоме Бартенева есть фрагмент, в 1834 году записанный рукой Хвостовой [Модзалевский 1910: 203–205]. Бартенев вдохновил её и на создание заметок мемуарного характера под самоироничным названием «Мои бредни», которые писательница ему и посвятила [Костин 2010: 338–339], [Костин 2011: 506–514].

Разумеется, многоаспектная проблема восприятия Готовцевой личности и творчества Хвостовой требует специальной разработки. В рамках данной статьи мы представим только предварительные размышления, касающиеся этого вопроса.

Показательно, что в кратком и ёмком четверостишии «А. П. Х» (точная дата его пока не определена) Готовцева создаёт творческий портрет Хвостовой:

Личностную сущность Хвостовой поэтесса раскрывает через переосмысление образа Прометея, героя древнегреческого мифа, чьё имя, по сведениям А. Ф. Лосева, означает «“мыслящий прежде”, “предвидящий”» [Лосев: 337]. Как известно, этот символ был использован не только Эсхилом в его трагедии «Прометей прикованный», но и активно осваивался в мировой литературной традиции, обретая разное смысловое наполнение в произведениях как европейских (Боккаччо, П. Кальдерона, Вольтера, И. В. Гёте, Дж. Байрона), так и русских писателей. К образу Прометея в поэзии, в частности, обращались такие современники Готовцевой, как В. К. Кюхельбекер, Е. А. Баратынский, Н. Ф. Щербина, В. Г. Бенедиктов.

В трактовке Готовцевой через отождествление Хвостовой с «новым Прометеем» акцентируется, прежде всего, творческая дерзость, духовная стойкость, сила воли героини стихотворения, нарушающей общепринятые запреты, готовой к страданиям и самопожертвованию во имя похищения «небесного огня». В иносказательном контексте стихотворения выражение «огонь небесный» становится знаком творческого вдохновения, прихода которого женщина-писательница не ждёт покорно и смиренно, но, подобно Прометею, по своей инициативе тайно завладевает им, «похищает» его у божественных сил. По жанровой природе стихотворение Готовцевой близко к мадригалу, комплименту, но одновременно оно и очень иронично, остроумно, афористично по форме. Причём в строках «Зажгла им свой камин чудесный / И – ах – сокрылась от людей» заключена метафорическая аллюзия, отсылающая не только к личной судьбе высланной из Петербурга Хвостовой, ведущей в Киеве отшельнический образ жизни, но даже к названию и сюжету одного из самых известных её литературных произведений – к прозаическому этюду «Камин». О необыкновенной популярности «Камина» говорит тот факт, что поначалу это произведение в русской читающей среде распространялось в списках [Костин 2010: 335]. Затем этой прозаический этюд Хвостовой был опубликован в журнале «Приятное и полезное препровождение времени» за 1795 год [Хва – а]. Он неоднократно переводился и на другие языки (правда, все переводы были изданы в Москве).

Намёк Готовцевой на прозаический этюд «Камин», принадлежащий перу Хвостовой, содержащийся в процитированном четверостишии, конечно, не случаен. Он предваряет одноимённое стихотворение Готовцевой, представляющее собой поэтическое переложение произведения Хвостовой¹⁰. Не претендуя на детальное сопоставление этюда Хвостовой и стихотворения Готовцевой, всё же отметим, что их сближает лирическая природа. Этюд Хвостовой по своему образно-речевому строю по многим параметрам уже тяготеет к поэтической речи, в нём отчётливо ощутимо ритмическое начало. Тем не менее, переводя прозаический «Камин» Хвостовой в собственно поэтический регистр, Готовцева ещё на шаг приближается к модели ролевой лирики. Как и в случае с освоением образа Коринны из романа мадам де Сталь во втором послании к Бартеневу, она по-своему перевоплощается в героиню Хвостовой, стремится передать мир её переживаний, вжиться в её мировосприятие, очертить круг её ценностных ориентаций.

Подобно Хвостовой, поэтесса ведёт лирическое повествование в тональности, окрашенной меланхолией, характерной для поэтики сентиментализма. Готовцева сохраняет все звенья лирического сюжета, развёрнутого в «Камине» Хвостовой. Героиня её стихотворения, имеющего достаточно большой объём и тяготеющего к жанру поэмы, так же, как и в этюде Хвостовой, предельно одинока и отвергнута людьми. У Хвостовой читаем: «Не я изломила кольцо, которое к общей цепи творений меня присоединяло. Бог видел, как я хотела любить всех людей, как искренно простирала к ним сердечные объятия, требуя от них одной любви, дружбы или по крайней мере сожаления; но они не понимали, не слушали меня» [Хва – а: 70]. А в поэтическом преломлении Готовцевой рефлексия лирической героини, отчуждённой от людей, представлена таким образом: «Не я расторгнула ту цепь, меня что с миром соединяла. / Всевышний душу знал мою, он знал, как я любить желала. / Но люди нежный мой привет с улыбкой хитрою встречали. / На искренний сердечный зов умом коварным отвечали» [Готовцева 2005: 55]. А. А. Костин отмечает что в «Отрывке» Хвостовой использована «масонская топика» [Костин 2010: 335]. В качестве иллюстрации своего тезиса исследователь приводит следующую строку: «Не я изломила кольцо, которое к общей цепи творений меня присоединяло» [Костин 2010: 335]. В процитированной Костиным фразе можно видеть отсылку к ключевому для масонов символу цепи, олицетворяющему всечеловеческий союз «братьев». Пока трудно сказать, осознавала ли Готовцева скрытое значение осваиваемого ею в стихотворении образа, весьма значимого не только для Хвостовой, но и для Бартенева. Однако, так или иначе, в своём лирическом переложении она сохранила его художественные контуры («Не я расторгнула ту цепь, меня что с миром соединяла» [Готовцева 2005: 55]).

В «Отрывке» Хвостовой уже обозначается романтический по своей сути конфликт героини с миром настоящего, который она решительно покидает, на крыльях мечты и воображения преодолевая времена и пространства. Точкой отправления в инобытие для героини Хвостовой и становится камин: «Теперь сижу в уединении, вблизи моего камина. Даю свободный полёт воображению <…>. Оставляю нечувствительность мир сей населяющую; отдаю себя на произвол милым мечтам и лечу, куда – сама не знаю» [Хвостова: 71]. В свою очередь, Готовцева достаточно точно следует за логикой повествования Хвостовой: «Сижу одна, безмолвно всё!.. В камине огонёк мелькает, / И мысль крылатая везде себе преграды не встречает. / Что было, есть, что может быть – в уме я живо представляю, / И милым мне мечтам вослед лечу, куда сама не знаю» [Готовцева 2005: 55].

И в «Отрывке» Хвостовой, и в стихотворении Готовцевой героиня в своих мечтах сначала посещает Киево-Печерскую лавру, одну из главных христианских святынь России. В своём лирическом описании Готовцева сохраняет все главные пространственные приметы святого места, обозначенные в «Камине» Хвостовой [Хвостова: 71–72]: она рисует «песчаный брег» Днепра; «блеск Печерских глав»; «крест спасенья», водружённый Андреем Первозванным; рельефную фигуру «ангела с светлыми лучами», расположенную в стенной нише купола и повёрнутую в сторону Успенского собора (была создана во второй половине ХVIII века) [Готовцева 2005: 55–56]. Как и в произведении Хвостовой, в этой композиционной части стихотворения Готовцевой доминируют мотивы спасительной христианской веры и соборности, к которой приобщается героиня. В повествовании Хвостовой этот эпизод окрашивается предельной сентиментальностью: «Я отираю слёзы, смотрю далее и вижу Крещатик, вижу воду, вижу берег, с которого тысячи людей в одну минуту, одним словом, единому Богу поклонились» [Хвостова: 71–72]. Готовцева же сжимает претекст: сокращает избыточную детализацию прозаического «Отрывка». Причём в этой части стихотворения она более лаконично и сдержанно, по сравнению с «Камином» Хвостовой, выражает религиозные чувства героини: «Я вижу брег, где тьма людей в единократное мгновенье. / Единым словом Божеству приносит веры поклоненье» [Готовцева 2005: 56].

И в этюде Хвостовой, и в стихотворении Готовцевой рассказ о посещении героиней Киево-Печерской лавры завершается строками, в которых присутствуют мотивы, восходящие к 148 псалму (Псалтирь. Псалом 148). В «Камине» Хвостовой реминисценция с этим ветхозаветным текстом выражена следующим образом: «Лазоревый свод небесный над глазами их разверзся. И хор светлых Ангелов тихо пел: Един свят, един Господь» [Хвостова: 72]. В случае Готовцевой, наоборот, перифраз псалма подан в более эмоциональном ключе, о чём сигнализирует использование восклицательного знака в конце строки. Причём связь заключительных строк этого фрагмента стихотворения с ветхозаветной традицией усилено подчёркивается и использованием слова «Иегова» как синонима слова «Господь»: «О чудо! Ясный неба свод разверзся, и хор дивный / Воспел Иегове: «”Един свят, един Господь всемирный!”» [Готовцева 2005: 56].

Затем воображение переносит героиню Хвостовой и Готовцевой в Финляндию, которая предстаёт унылой, сумрачной страной, где страдает обездоленный, измученный работой многодетный земледелец [Хвостова: 72]. И в том, и в другом произведениях путешественница не только сочувствует финну, подавленному безысходностью и нищетой, но она словно и сама заражается от пространства «Финляндии угрюмой» [Готовцева 2005: 56] отчаянием и пессимизмом. У Хвостовой: «<… > смотрю уныло на обширные поля, одними камнями засеянные. Там брожу печально по неплодной земле; спрашиваю: за что не даёт она пищи бедному земледельцу, её одну в свете утешительницей имеющему?» [Хвостова: 72]. В стихотворении Готовцевой читаем: «Брожу уныло по полям одна, с тоской и чёрной думой. / Увы! Оратый в сих местах вотще трудится, ждёт отрады – / Природы он немилый сын, повсюду камни, нет награды» [Готовцева 2005: 56]. В её поэтической трансформации процитированные строки Хвостовой переключаются в регистр возвышенной архаики: так, вместо лексемы «земледелец» Готовцева использует вышедшее из активного употребления слово «оратый». Этот приём усиливает трагическое звучание фрагмента.

Но, тем не менее, героиня и Хвостовой, и Готовцевой испытывает тёплые чувства к суровой природе Финляндии и даже одушевляет её. В «Камине» Хвостовой странница признаётся: «<…> дружески прощаюсь с каждым камнем, на котором часто светлые ночи просиживала; с каждым густым деревом, на которое часто сматривала» [Хвостова: 73]. В поэтическом преломлении Готовцевой этот эпизод транспонируется в форму риторических обращений героини к явлениям финской природы, навеянных пантеистическими представлениями древних язычников: «Прости, печальная страна! Простите, сосны вековые, / Под коими любила я смотреть на звёзды золотые! / Простите, камни и Кюмень с извилистыми берегами! / К предметам новым я стремлюсь и дружески прощаюсь с вами» [Готовцева 2005: 56].

Далее полёт воображения героинь Хвостовой и Готовцевой приводит их в «дремучие леса» и «грозные горы» Шотландии, на родину легендарного кельтского барда Оссиана, жившего в III веке нашей эры. Обе писательницы используют приём вживания в мир образов и сюжетов, созданных в поэмах Оссиана, который воспринимается ими как абсолютно достоверная реальность. Они создают иллюзию интимного соприкосновения странствующей героини с Оссианом и его персонажами. У Хвостовой: «Там с дикими пастухами, кожею диких зверей согреваемыми, прохожу дебри и горы – ищу на песке следов храброго войска Фингала: сижу с его героями вокруг пня дубового, внимаю победоносному Бардов пению, и ловлю в воздухе унылый звук печальных песней Оссиана [Хвостова: 73]. В стихотворении Готовцевой: «С шотландским диким пастухом на верх крутой горы взбираюсь. / Фингала храброго следы ищу я на песках сыпучих, / Пылает грудь, и я сижу в беседе витязей могучих, / Внимаю бардов мирный глас среди победоносна стана / И эхо в воздухе ловлю печальных песней Оссиана» [Готовцева 2005: 57].

У обеих писательниц кульминацией лирического повествования о встрече с миром Оссиана становится создание образа Друида, жреца древних кельтов, готовящегося совершить таинственный религиозный обряд жертвоприношения, пугающий героиню. И Хвостова, и Готовцева для описания его психологического портрета не жалеют романтически сгущённых красок. В «Отрывке» Хвостовой: «<…> и дикий голос Друида раздаётся в мрачной пещере. Огненные глаза сверкают сквозь седые волосы, висящие по угрюмому лицу его, и глас подобный грому подземному требует страшной жертвы страшному Богу» [Хвостова: 74]. А вот каким представлен Друид в стихотворении Готовцевой: «В ущельях воет хладный ветр, я слышу страшны заклинанья, / Друид ужасным Божествам готовит страшные закланья. / Угрюмо, пасмурно чело, сверкают ярко грозны очи, / И голос, как подземный гром смущает тишину полночи» [Готовцева 2005: 57]. Несомненно, «Отрывок» Хвостовой содержит большее, по сравнению со стихотворением Готовцевой, количество реминисценций из песен Оссиана. В нём, например, по-своему пересказывается эпизод, в котором Оссиан совместно с «нежной Мальвиной» оплакивает своего погибшего сына Оскара [Хвостова: 74], чего нет в произведении Готовцевой.

Бесспорно, создавая в своём «Камине» фрагмент, посвящённый легендарному кельтскому барду, Хвостова вписывает свою главку в обширный «Оссианический текст»¹¹ русской литературы, имевший, как убедительно показал Ю. Д. Левин [Левин.], колоссальное значение для развития отечественного художественного сознания. Более того, как подчёркивает исследователь, «c лёгкой руки Хвостовой воображаемые полёты в дикую Шотландию на поиски Оссиана и его героев становятся своего рода бродячим сюжетом сентименталистов» [Левин: 43]. Показательно, что от Хвостовой этот «бродячий сюжет» наследует и поэтесса Готовцева.

Однако в оссиановском фрагменте Хвостовой, очевидно, есть и смысловые подтексты, связанные с идейными исканиями русских масонов. В своей монографии Левин отмечает, что именно литераторы-масоны в России стали первопроходцами в деле освоения и распространения песен Оссиана. По его словам, ими «был сразу же замечен первый полный французский перевод поэм Оссиана, выполненный Пьером Летурнером и опубликованный в 1777 г.» [Левин: 20]. В качестве доказательства исследователь приводит письмо М. Н. Муравьёва к отцу от 15 августа 1777 года, где тот сообщает о намерении княжны Е. С. Урусовой, высказанном на обеде у М. М. Хераскова, переводить отрывки поэм Оссиана для масонского журнала «Утренний свет», издававшегося Н. И. Новиковым [Левин: 20]. Активным же сотрудником этого издания был дядя А. П. Хвостовой М. М. Херасков.

О масонской «оптике» первого полного перевода «Песен Оссиана» с книги Летурнера, осуществлённого в 1792 году Е. Костровым [Оссиан], тесно связанным с М. М. Херасковым, пишет и Р. Евстифеева. Исследовательница приходит к этому заключению в результате изучения рукописных помет на экземпляре песен Оссиана (в переводе Кострова), хранящемся в Тургеневской библиотеке в Париже [Евстифеева]. Рецепция Оссиана Хвостовой, несомненно, формировалась в духовном поле притяжения её дяди М. М. Хераскова, отсюда – её масонские коннотации. Что касается Готовцевой, то она, конечно, в своём стихотворении в основном последовательно сохранила образно-мотивный рисунок оссиановского эпизода из прозаического «Камина». Но пока трудно сказать, знала ли поэтесса о масонском коде этого фрагмента, известном как Хвостовой, так и Бартеневу.

Знаменательно, что последним пунктом духовного странствия героинь Хвостовой и Готовцевой становится родительский дом, наполненный семейной любовью и теплотой. Причём в «Камине» Хвостовой родное пространство конкретизировано, точно определено: «<…> возвращаюсь мыслями в Москву. Вижу себя в доме родительском, в объятиях моего семейства <…>» [Хвостова: 75]. В стихотворении же Готовцевой не используется никакой реальный топоним. Судя по всему, поэтессе важнее передать само чувство радости, которое испытывает героиня, возвращаясь на родину, соприкасаясь с питательной духовной почвой, которая её взрастила: «О Родина! Лечу к тебе и в сладком счастья упоеньи, / Под кровом отчим, средь друзей, вкушаю рай соединенья» [Готовцева 2005: 57].

В финале своего стихотворения Готовцева, в принципе, сохраняет канву лирического повествования, прочерченную в «Камине» Хвостовой. Она поэтически воссоздаёт эпизод воображаемого, но поражающего своей трогательностью прощания героини со старым отцом и завершает произведение её обращением к друзьям, полным патетики и, по сути, звучащим как предсмертное завещание [Хвостова: 75–77]: «Друзья! Когда печальну жизнь в стране окончу отдаленной, / Придите посетить мой гроб, ничьей слезой не орошенной. / С холма могильного цветов зелёной травки вы нарвите / И нежному отцу сей дар с печальной вестью отнесите» [Готовцева 2005: 57]. Но при этом в своём стихотворении Готовцева выражает мысли и чувства страдающей героини более лаконично, находит более сдержанные интонации для её финального монолога. Поэтесса отфильтровывает избыточную экзальтацию прозаического «Камина»: мастерски умеряет гиперболизированную сентиментальность и меланхолическую окраску лиризма Хвостовой.

Итак, можно с уверенностью заключить: создание Готовцевой поэтического «конспекта» «Камина» Хвостовой было мотивировано духовным влиянием Бартенева и расширило её творческий кругозор. Оно, несомненно, обогатило диапазон лирической поэтики Готовцевой. В творческой жизни Готовцевой Бартенев если и не сыграл роль, подобную мифологическому Пигмалиону, то, во всяком случае, он владел особым камертоном, позволяющим точно «настроить» лиру поэтессы. Именно Бартенев во многом содействовал тому, чтобы в её стихах отчётливо отзывался только «сердца чистый звук» [Северные цветы: 179], так восхитивший Вяземского.

Последний зафиксированный исследователями контакт Готовцевой с Бартеневым был связан с отправкой в Москву по почте её тетради со стихами. По свидетельству Вацуро, в ней есть помета: «Москва, 1851» [Вацуро: 205]. По предположению Бочкова, Готовцева надеялась на то, что Бартенев поможет ей издать сборник стихотворений, чего не произошло. На этом след Бартенева в творчестве Готовцевой теряется. Как поэт его бывшая ученица умолкает, целиком уходя в семейную жизнь. Но важно то, что она передаёт творческую эстафету своей племяннице Ю. В. Жадовской, которая станет известной в России писательницей. При этом трудно сказать, как сложилась бы творческая судьба Жадовской, если бы ей не оказал мощную поддержку тот же Бартенев. Он стал для Жадовской не только наставником, вдохновителем и ангелом-хранителем, как для Готовцевой, но и расширил круг её литературных знакомств, взял на себя решение многих проблем, связанных с изданием её произведений. Об этом красноречиво говорят письма Жадовской Бартеневу, написанные в период с 1845 по 1852 гг. [Письма Юлии Валерьяновны Жадовской].

В конечном счёте, не будет преувеличением сказать, что в русской литературе 1820 – 1850 гг. Бартенев выполнял особую миссию, вдохновляя, стимулируя и поддерживая женское литературное творчество. Ведь свой заметный след Бартенев оставил в творчестве не только первой профессиональной русской поэтессы Готовцевой, но и в духовно-нравственных и художественных исканиях Хвостовой, Жадовской, Ростопчиной.

Литература

Источники

Вяземский П. А. Отрывок из письма к А. И. Г – ой // Денница на 1830 год: альманах, изданный М. Максимовичем. М.: в университетской типографии, 1830. C. 122–134.

Вяземский П. А. Письма к жене за 1831 – 1832 гг. // Звенья. Сборники материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIX века. М.: Государственное издательство культурно-просветительной литературы. 1951. Т. 9. С. 213–468.

Готовцева А. И. Одиночество (перевод из Ламартина) // Сын Отечества. 1826. Ч. 106, № 5. С. 107–109.

Готовцева А. И. Стихотворения // «Прелестный дар, перо поэта…»: Стихи А. Готовцевой и Ю. Жадовской. Кострома: Губернский дом, 2005. С. 21–74.

Оссиан, сын Фингалов, бард третьего века: галльские стихотворения: в 2 ч. / переведены с французского Е. Костровым. М.: В университетской тип. у В. Окорокова, 1792.

Письма князя П. А. Вяземского к Ю. Н. Бартеневу // Русский архив. 1897. Кн. 3. С. 283–286.

Письма Юлии Валерьяновны Жадовской Ю. Н. Бартеневу, 1845 – 1852 // Щукинский сборник: М.: Товарищество типографии А. И. Мамонтова, 1905. С. 311–359.

Попов Г. О Ю. Н. Бартеневе // Щукинский сборник. М.: Товарищество типографии А. И. Мамонтова, 1902. Вып. 1. С. 334–335.

Пушкин А. С. Письма /под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. Т. 1: 1815–1825. М.; Л.: Государственное издательство, 1926. 539 с.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 16 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 14. Переписка, 1828– 831. 1941. 547 c.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 10 т. / примеч. проф. Б. В. Томашевского. Л.: Наука, 1977–1979.

Пушкин В. Л. Отрывок из Оссиана. Колма // Приятное и полезное препровождение времени. 1795. Часть 6. С. 117 –119.

Рассказы князя Александра Николаевича Голицына. Из Записок Ю. Н. Бартенева // Русский архив. 1886. № 7. С. 305 – 333.

Северные цветы на 1829 год. СПб.: в типографии департам. народн. просвещ., 1828. 207 с.

Сталь Анна Луиза Жермена де. Коринна, или Италия: перевод с французского: в 6 частях. Часть 1. М.: В университетской типографии, 1809. 174 с.

Хва – а. А – а. Камин. Отрывок // Приятное и полезное препровождение времени. 1795. Часть 6. С. 68–78.

Юрий Никитич Бартенев (по его бумагам) // Русский архив. 1897. Кн. 3. С. 395–432, 614–659.

Staël-Holstein Germaine de. Corinne ou L’Italie / par Mad. de Staël Holstein. Т. 1. Paris: a la librarie stе́rе́otipe, chez H. Nicolle, 1807. 445 pp.

Исследования

Бочков В. Н. Квакер Беверлей // Бочков В. Н. Костромские спутники Пушкина: историко-художественные очерки: юбилейный выпуск журнала «Губернский дом». Кострома: Губернский дом, 2002a. С. 124–140.

Бочков В. Н. «Твой недосказанный упрёк» // Бочков В. Н. Костромские спутники Пушкина: историко-художественные очерки: юбилейный выпуск журнала «Губернский дом». Кострома: Губернский дом, 2002б. С. 141–154.

Бродский Н. Л. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». М.: Мир, 1932. 246 с.

Быстрова Т. А. Марина Цветаева и роман Ж. де Сталь «Коринна, или Италия»: к комментарию двух стихотворений // Вестник РГГУ. Серия: Литература. Фольклористика. 2007. № 7 / 07. С. 147–152.

Вацуро В. Э. Пушкинский альманах // Вацуро В. Э. Избранные труды. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 83–117.

Гречаная Е. П. Литературное взаимодействие Франции и России и культурное самоопределение (конец ХVIII века – первая четверть ХIХ века): автореф. дис. … д-ра. филол. наук. М., 2003. 36 с.

Евстифеева Р. Барды и масоны: о рукописных пометах на экземпляре Оссиана в Тургеневской библиотеке (Париж) // L’Analisi Linguistica E Letteraria. 2022.  № 3. С. 111–124.

Кондаков Ю. Е. Духовно-религиозная политика Александра I и русская православная оппозиция (1801–1825) // Александр I: pro et contra (Образ Александра I в культурной памяти об Отечественной войне 1812 года), антология / сост., вступ. статья., коммент. Е. В. Анисимова. СПб.: РХГА, 2012. С. 713–752.

Кондаков Ю. Е. Мистик у трона (Биография князя А. Н. Голицына). М.: Ганга, 2023. 492 с.

Кондаков Ю. Е. Розенкрейцерское окружение князя А. Н. Голицына: А. И. Ковальков, П. Д. Маркелов, Ю. Н. Бартенев // Кондаков Ю. Е.  Розенкрейцеры, мартинисты и «внутренние христиане» в России конца ХVIII – первой четверти ХIХ века» СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2011. C. 322–351.

Костин А. А. Материалы к биографии А. П. Хвостовой // ХVIII век: Старое и новое в русском литературном сознании ХVIII века. СПб.: Наука, 2011. С. 499–539.

Костин А. А. Хвостова // Словарь русских писателей ХVIII века. Вып. 3 (Р–Я). СПб.: Наука, 2010. С. 335–339.

Кумпан К. А. Об одном текстологическом казусе // Новое литературное обозрение. 1992. № 2. С. 242–246.

Лебедев Ю. В. Анна Ивановна Готовцева // Лебедев Ю. В., Романова А. Н. Литература Костромского края. Вторая половина XVIII – первая половина XIX века: учебное пособие. Кострома: КГУ, 2018. С. 99–111.

Левин Ю. Д. Оссиан в русской литературе (конец ХIII – первая треть ХIХ века). Л.: Наука, 1980. 212 с.

Лосев А. Ф. Прометей // Мифы народов мира: энциклопедия: в 2 т. / гл. ред. С. А. Токарев. Т. 2.: К – Я. М.: Советская энциклопедия, 1982. С. 337–340.

Модзалевский Б. Л. Автограф «Мадонны» в альбоме Ю. Н. Бартенева // Пушкин и его современники. Материалы и исследования. СПб.: тип. Имп. Акад. наук, 1911, Вып. 15. С. 21–26.

Модзалевский Б. Л. Альбом Юрия Никитича Бартенева // Известия Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. СПб., 1910. Т. 15, Кн. 4. С. 200–221.

Модзалевский Б. Л. Примечания к письмам №№ 193–391, за 1826 – 1830 гг. // Пушкин А. С. Письма / под. ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. Т. 2: 1826 – 1830. М.; Л.: Государственное издательство, 1928. С. 129–399.

Православная энциклопедия под редакцией Патриарха Московского и всея Руси Кирилла: электронная версия. URL: https://www.pravenc.ru/ (дата обращения: 5.01.2024).

Путеводитель по Пушкину. М.; Л.: Гос. изд-во худож. лит., 1931. 399 с.

Пыпин А. Н. Религиозные движения при Александре I / предисл. и примеч. Н. К. Пиксанова. Пг.: Огни, 1916. 484 с.

Романова А. Н. Собеседница поэтов Анна Готовцева. К истории литературных отношений пушкинской эпохи // Литература в школе. 2020. № 2. С. 62–75.

Сапрыгина Е. Вступительная статья // «Прелестный дар, перо поэта…»: Стихи А. Готовцевой и Ю. Жадовской. Кострома: Губернский дом, 2005. С. 3–18.

Серков А. И. Русское масонство 1731 – 2000: энциклопедический словарь. М.: Росспэн, 2001, 1224 с.

Сизинцева Л. И. Церковные предметы и музейная деятельность на Костромской земле: аксиологический аспект // Музейный хронограф 2013. Сборник статей и материалов сотрудников Костромского музея-заповедника. Кострома: Костромаиздат, 2013. С. 65–89.

Томашевский Б. В., Вольперт Л. И. Сталь // Пушкин: исследования и материалы. Т. 18–19: Пушкин и мировая литература: материалы к Пушкинской энциклопедии. СПб.: Наука, 2004. С. 318–320.

Трессидер Дж. Словарь символов / пер. с англ. С. Палько. М.: ФАИР-ПРЕСС, 1999. 448 с.

Черейский Л. А. Бартенев // Черейский Л. А. Пушкин и его окружение / отв. ред. В. Э. Вацуро. Л.: Наука, 1989. С. 27–28.

Черневич М. Н. Жизнь и творчество Жермены де Сталь // Жермена де Сталь. Коринна, или Италия / пер. с фр., посл. и коммент. М. Н. Черневич. М.: Наука, 1969. С. 387–410.

Чупринова Н. В. Женское творчество в «альманашный период» русской литературы: дис. … канд. филол. наук. М., 2018. 203 с.

References

Bochkov, V. N. “Kvaker Beverlei” [Quaker Beverly]. Bochkov, V. N. Kostromskie sputniki Pushkina: istoriko-khudozhestvennye ocherki: iubileinyi vypusk zhurnala “Gubernskii dom” [Kostroma companions of Pushkin: historical and artistic essays: anniversary issue of the magazine “Gubernsky Dom”]. Kostroma, Gubernskii dom Publ., 2002a. pp. 124–140 (In Russ.)

Bochkov, V. N. “ ‘Tvoi nedoskazannyi uprek’ ” [“ ‘Your unsaid reproach’ ”]. Bochkov, V. N. Kostromskie sputniki Pushkina: istoriko-khudozhestvennye ocherki: iubileinyi vypusk zhurnala “Gubernskii dom” [Kostroma companions of Pushkin: historical and artistic essays: anniversary issue of the magazine “Gubernsky Dom”]. Kostroma, Gubernskii dom Publ., 2002b. pp. 141–154. (In Russ.)

Brodskii, N. L. Kommentarii k romanu A. S. Pushkina “Evgenii Onegin” [Commentary on the novel by A. S. Pushkin “Eugene Onegin”]. Moscow, Mir Publ., 1932. 246 p. (In Russ.)

Bystrova, T. A. “Marina Tsvetaeva i roman Zh. De  Stal' ‘Korinna, ili Italiia’: k kommentariiu dvukh stikhotvorenii” [“Marina Tsvetaeva and the novel by J. de Stael “Corinna, or Italy”: on the commentary of two poems”]. Vestnik RGGU. Seriia: Literatura. Fol'kloristik. no. 7 / 07, 2007, pp. 147–152. (In Russ.)

Vatsuro, V. E. “Pushkinskii al'manakh” [“Pushkin's Almanac”]. Vatsuro, V. E. Izbrannye Trudy [Selected works]. Moscow, Iazyki slavianskoi kul'tury Publ., 2004. pp. 83–117. (In Russ.)

Grechanaia, E. P. Literaturnoe vzaimodeistvie Frantsii i Rossii i kul'turnoe samoopredelenie (konets ХVIII veka – pervaia chetvert' ХIХ veka): avtoref. dis. … d-ra. filol. nauk [Literary interaction between France and Russia and cultural self-determination (late 18^th century – first quarter of the century19^th century): DSc Thesis, Summary]. Moscow, 2003. 36 p. (In Russ.)

Evstifeeva, R. “Bardy i masony: o rukopisnykh pometakh na ekzempliare Ossiana v Turgenevskoi biblioteke (Parizh)” [“Bards and Freemasons: about handwritten notes on a copy of Ossian in the Turgenev Library (Paris)”]. L’Analisi Linguistica E Letteraria, no 3, 2022, pp. 111–124. (In Russ.)

Kondakov, Iu. E. “Dukhovno-religioznaia politika Aleksandra I i russkaia pravoslavnaia oppozitsiia (1801–1825)” [“Spiritual and religious policy of Alexander I and the Russian Orthodox opposition”]. Aleksandr I: pro et contra (Obraz Aleksandra I v kul'turnoi pamiati ob Otechestvennoi voine 1812 goda), antologiia [Alexander I: pro et contra (The image of Alexander I in the cultural memory of the Patriotic War of 1812), anthology], comp., intr. article, comment. by E. V. Anisimov. Saint-Petersburg, RKhGA Publ., 2012. pp. 713–752. (In Russ.)

Kondakov, Iu. E. Mistik u trona (Biografiia kniazia A. N. Golitsyna) [Mystic at the throne (Biography of Prince A. N. Golitsyn]. Moscow, Ganga Publ., 2023. 492 p. (In Russ.)

Kondakov, Iu. E. “Rozenkreitserskoe okruzhenie kniazia A. N. Golitsyna: A. I. Koval'kov, P. D. Markelov, Iu. N. Bartenev” [“Rosicrucian entourage of Prince A. N. Golitsyn: A. I. Kovalkov, P. D. Markelov, Yu. N. Bartenev”]. Kondakov, Iu. E. [Rozenkreitsery, martinisty i “vnutrennie khristiane” v Rossii kontsa ХVIII – pervoi chetverti ХIХ veka [Rosicrucians, Martinists and “internal Christians” in Russia at the end of the 18^th century – the first quarter of the 19^th century]. Saint-Petersburg, Izd-vo RGPU im. A. I. Gertsena Publ., 2011, pp. 322–351. (In Russ.)

Kostin, A. A. Materialy k biografii A. P. Khvostovoi [Materials for the biography of A. P. Khvostova]. ХVIII vek: Staroe i novoe v russkom literaturnom soznanii ХVIII veka [XVIII century: Old and new in the Russian literary consciousness of the 18^th century]. Saint-Petersburg, Nauka Publ., 2011. pp. 499–539. (In Russ.)

Kostin, A. A. “Khvostova” [“Khvostova”]. Slovar' russkikh pisatelei ХVIII veka [Dictionary of Russian writers of the 18^th century]. issue 3 (R–Ia). Saint-Petersburg, Nauka Publ., 2010. pp. 335–339.

Kumpan, K. A. “Ob odnom tekstologicheskom kazuse” [“About one textual incident”]. Novoe literaturnoe obozrenie, no. 2, 1992, pp. 242–246. (In Russ.)

Lebedev, Iu. V. “Anna Ivanovna Gotovtseva” [“Anna Ivanovna Gotovtseva”]. Lebedev, Iu. V., Romanova, A. N. Literatura Kostromskogo kraia. Vtoraia polovina XVIII – pervaia polovina XIX veka: uchebnoe posobie [Literature of the Kostroma region. Second half of the 18^th – first half of the 19^th century: textbook]. Kostroma, KGU Publ., 2018. pp. 99–111. (In Russ.)

Levin, Iu. D. Ossian v russkoi literature (konets ХVIII – pervaia tret' ХIХ veka) [Ossian in Russian literature (end of the 13^th – first third of the 19^th century)]. Leningrad, Nauka Publ., 1980. 212 p. (In Russ.)

Losev, A. F. “Prometei” [“Prometheus”]. Mify narodov mira: entsiklopediia: v 2 t. [Myths of the peoples of the world: encyclopedia: in 2 volumes]. vol. 2 (K – Ia), ed. by S. A. Tokarev. Moscow, Sovetskaia entsiklopediia Publ., 1982. pp. 337–340 (In Russ.)

Modzalevskii, B. L. “Avtograf ‘Madonny’ v al'bome Iu. N. Barteneva” [“Autograph of ‘Madonna’ in the album of Yu. N. Bartenev”]. Pushkin i ego sovremenniki”. Materialy i issledovaniia [Pushkin and his contemporaries. Materials and research]. Saint-Petersburg, tip. Imp. Akad. Nauk Publ., 1911, issue 15. pp. 21–26. (In Russ.)

Modzalevskii, B. L. “Al'bom Iuriia Nikiticha Barteneva” [“Album of Yuri Nikitich Bartenev”]. Izvestiia Otdeleniia russkogo iazyka i slovesnosti Imperatorskoi Akademii nauk. Saint-Petersburg, book 4, vol. 15, 1910, pp. 200–221. (In Russ.)

Modzalevskii, B. L. “Primechaniia k pis'mam №№ 193–391, za 1826 – 1830 gg”. [“Notes to letters no. 193–391, for 1826 – 1830”]. Pushkin, A. S. Pis'ma [Letters], vol. 2, 1826 – 1830, ed. by B. L. Modzalevskii. Moscow, Leningrad, Gosudarstvennoe izdatel'stvo Publ., 1928. pp. 129– 399. (In Russ.).

Pravoslavnaia entsiklopediia pod redaktsiei Patriarkha Moskovskogo i vseia Rusi Kirilla: elektronnaia versiia [Orthodox encyclopedia edited by Patriarch Kirill of Moscow and All Rus': electronic version]. Available at: URL: https://www.pravenc.ru/ (Accessed 5 January 2024). (In Russ.)

Putevoditel' po Pushkinu [Guide to Pushkin]. Moscow, Leningrad, Gos. izd-vo khudozh. lit. Publ., 1931. 399 p. (In Russ.)

Pypin, A. N. Religioznye dvizheniia pri Aleksandre I [Religious movements under Alexande I], pref. and note by N. K. Piksanov. Petrograd, Ogni Publ.,1916. 484 p. (In Russ.)

Romanova, A. N. “Sobesednitsa poetov Anna Gotovtseva. K istorii literaturnykh otnoshenii pushkinskoi epokhi” [“Interlocutor of poets Anna Gotovtseva. On the history of literary relations of the Pushkin era”]. Literatura v shkole, no 2, 2020, pp. 62–75. (In Russ.)

Saprygina, E. “Vstupitel'naia stat'ia” [“Introductory article”]. “Prelestnyi dar, pero poeta…”: Stikhi A. Gotovtsevoi i Iu. Zhadovskoi [“A lovely gift, a poet’s pen...”: Poems by A. Gotovtseva and Y. Zhadovskaya]. Kostroma, Gubernskii dom, 2005. pp. 3–18. (In Russ.) //

Serkov, A. I. Russkoe masonstvo 1731 – 2000: entsiklopedicheskii slovar' [Russian Freemasonry 1731 – 2000: encyclopedic dictionary]. Moscow, Rosspen Publ., 2001, 1224 p. (In Russ.)

Sizintseva, L. I. “Tserkovnye predmety i muzeinaia deiatel'nost' na Kostromskoi zemle: aksiologicheskii aspect” [“Church objects and museum activities on the Kostroma land: an axiological aspect“]. Muzeinyi khronograf 2013. Sbornik statei i materialov sotrudnikov Kostromskogo muzeia-zapovednika [Museum Chronograph 2013. Collection of articles and materials by employees of the Kostroma Museum-Reserve]. Kostroma, Kostromaizdat Publ., 2013. pp. 65–89. (In Russ.)

Tomashevskii, B. V., Vol'pert, L. I. “Stal'” [“Stael”]. Pushkin: issledovaniia i materialy. Pushkin i mirovaia literature, materialy k Pushkinskoi entsiklopedii [Pushkin: research and materials. Pushkin and world literature: materials for the Pushkin Encyclopedia]. Saint-Petersburg, Nauka Publ., 2004, vols. 18–19, pp. 318–320 (In Russ.)

Tressider, Dzh. Slovar’ simvolov [The Dictionary of Symbols]. Moscow, FAIR-PRESS Publ., 1999. 448 p. (In Russ.)

Chereiskii, L. A. “Bartenev” [“Bartenev”]. Chereiskii, L. A. Pushkin i ego okruzhenie [Pushkin and his circle], ed. by V. E. Vatsuro. Leningrad, Nauka Publ., 1989. pp. 27–28. (In Russ.)

Chernevich, M. N. “Zhizn' i tvorchestvo Zhermeny de Stal” [“Life and work of Germaine de Stael”]. Zhermena, de Stal'. Korinna, ili Italiia [Corinna, or Italy], transl. from French, afterword and comment. by M. N. Chernevich. Moscow, Nauka Publ., 1969. pp. 387–410. (In Russ.)

Chuprinova, N. V. Zhenskoe tvorchestvo v “al'manashnyi period” russkoi literatury: dis. … kand. filol. nauk [Women's creativity in the “almanac period” of Russian literature: PhD thesis]. Moscow, 2018. 203 p. (In Russ.)

Источник: Коптелова Н. Г. Бартеневский след в творчестве А. И. Готовцевой // Два века русской классики. – 2024. – Т. 6, № 1. – С. 38–73. – URL: https://doi.org/10.22455/2686-7494-2024-6-1-38-73

Опубликовано: 15.03.2026